Москва, Старопетровский проезд, 7А стр6 офис 407
+7 495 740 9778

Джордано Бруно: правосудие на Кампо-де-Фиори

Опубликовано 13.11.2015

104162410_5257209_DSCF1246.JPG


Сжечь — не значит опровергнуть!




Творческое вдохновение — простая и очень предсказуемая вещь. Оно регулируется точно так же, как регулируется любой другой процесс — методом воздействия на реальность и поиском нужных рычагов, являющихся поводом для развёртывания холста творчества в рамках определённого ума наблюдателя. Всегда можно найти способ разбудить в себе творческий потенциал. И если вы хотите примеров, то вся моя жизнь — одно огромное тому подтверждение.

Мы с вами погрязли в тяжёлых думах и размышлениях, потому я хочу предложить вам небольшой праздник сознания — отдохновение ума, финалом которого, конечно же, будет смерть. Но от этих некротических подвязок нам не уйти и не спрятаться — это специфика работы. Их просто нужно уметь снимать, как с одежды снимают паутину, принесённую далёким тёплым летним ветром. И так, мои уважаемые путешественники и путешественницы, странники и бродяжки — я приглашаю вас в очередную жизнь, в которой будет место самой настоящей работе ума. В жизни этой, заключённой в круг философских и научных рассуждений, было место мечте и тяжёлому интеллектуальному труду, счастью открытия и радости борьбы.

Пылая высоким костром, инквизиция, основатель которой уже был у нас в гостях, кстати, так и не смогла уничтожить саму идею, предложенную нашим сегодняшним персонажем. И урок этот должен быть принят во внимание и учтён всеми зрителями, перед глазами которых сейчас будет проведён показательный эксперимент по фиксации собственной реальности. Урок этот заключается в короткой фразе: твоя мысль — бесконечна. Сжечь и опровергнуть — две разные вещи. Убить, посадить в тюрьму, сгноить — не значит сломить волю и дух человеческий, потому что не только пока жив человек, жива его идея. Даже после смерти светлые и радостные птицы мыслей человеческих пируют на огромном древе Познания Добра и Зла, склёвывая свежие плоды, расцветая новыми красками и продолжая свой род. Исходя из этого — ни что не напрасно, и всё верно. И любой конструктивный вектор, куда ни поверни, вьющейся спиральной лестницей уходит в небеса, открывая будущее идеям, творческим задумкам и планам, которые во множестве своём гнездятся в свободных и светлых головах мудрецов. А стать мудрецом — необходимая для каждого из нас задача. Не самая сложная, но самая поэтическая и возвышенная. Ведь что требуется мудрецу, кроме контроля своего ума и техники управления взглядом? Но не будем отвлекаться от основной темы повествования.

Сегодняшний персонаж знаком большинству из вас исключительно по школьной программе — дальше буйков, которые обозначены в методичках по физике, вы вряд ли заплывали. Между тем стоит восстановить справедливость — сегодняшний герой мыслил намного, намного обширнее, чем нам привыкли преподавать в школе. Сегодня перед вами предстанет живой человек, а не чертёж-схема, которую предлагали вам до сих пор. И наши гости — всегда Живые гости. Великий мыслитель своего времени — один из самых отважных и бесстрашных философов в Мировой истории. Джордано Бруно в «Лабиринтах».

Открывая наши сегодняшние диалоги, стоит упомянуть о том, что каждого честного и сильного человека в его жизни ведёт одна основная нить, прервать разматывание которой вольна лишь смерть. Нить эта — основное жизненное кредо, а значит — важнейшая часть слепка личности, перерабатываемого через перегонные кубы «лабиринтов» в невесомый пар и служащего основным материалом для создания так называемой Маски. И этот процесс «лепки» происходит у вас на глазах — стоит только взять в руки судьбу и найти тот краешек, который норны закладывают за крепко сплетённый узор. Но помимо объекта путешествия (нашего главного героя) и пути (судьбы), существует третья сторона, которая зажигает звёзды и тасует созвездия в угодном ей порядке. Эта третья сторона является стимулом, о котором постоянно молчит персонаж. Эта третья сторона всегда скрыта от нас, но сегодня...

Наш персонаж родится в январе 1548-го года в Ноли. И самым курьёзным фактом за всю жизнь Филиппо Бруно станет то, что он, резкий критик официальной церкви, войдёт в историю под своим «церковным» именем. Мальчик начнёт своё обучение в Неаполе в возрасте 11-ти лет. И церковное мракобесие, которое будет сопровождать Филиппо, а с 1965-го года — Джордано — начнётся, когда мальчику исполнится 17.

Достоверно неизвестно, почему именно орден доминиканцев стал приютом для молодого человека с более чем экстравагантным для монаха поведением. Возможно потому, что в числе прочего монастыри предоставляли доступ к книгам. А книга, как мы увидим немного позднее, станет основным оружием нашего сегодняшнего героя. С самого начала обучения Джордано стал доводить почтенных монахов до предобморочных состояний своими измышлениями относительно Библии и некоторых её центральных моментов. Он яростно оспаривал две религиозные теории, на которых базируются все основные догмы церкви: теорию непорочного зачатия Девы Марии и так называемое пресуществление. И обе эти теории стоят одна другой. Я более чем уверен, что мало кто из моих читателей слышал о факте непорочного зачатия Девы Марии. Нет, речь здесь идёт не о рождении Иисуса Христа — именно о рождении Девы Марии, которая была зачата земными людьми, однако не переняла на себя первородный грех. И как даже пусть более чем истый христианин может без сомнения смотреть на эту теорию? Неужели действительно возможны несколько поколений неслыханных непорочных зачатий, или все эти церковники и монахи просто дурят голову почтенным гражданам? Помимо этого Джордано не согласен с теорией самого существования каких-либо святых. Он выносит все возможные иконы из своей кельи и оставляет в ней только распятие.

И что творится в голове церковника, который отрицает основные детали собственной веры, спорит с, как кажется, неоспоримым? И тут действительно нужно несколько отвлечься — как часто мы с вами фильтруем факты, которые попадают к нам в мозг? И чему в жизни стоит верить, а чему — нет? И верите ли вы всему, что я говорю, или всё же перепроверяете то, что кажется вам слишком уж неправдоподобным?

С одной стороны — много ли смелости нужно для того, чтобы из собственной кельи выкидывать доводы одна сомнительнее другой? Но если заглянуть с другого бока — костры инквизиции, разожжённые великим Торквемадой, уже давно и вполне успешно горят под ногами богохульников и прочих научных теоретиков, людей более значимых, нежели молодой неапольский послушник, который не где-то, а в Сан-Доменико-Маджоре— одном из самых строгих монастырей Италии, в котором когда-то звучали пламенные речи самого Фомы Аквинского — занимается глупостями, которые запросто могут стать билетом в один конец... И провокационный материал на горе-монаха будет набран достаточно быстро — Джордано спасёт лишь его молодость и горячность. Основываясь на этих, как могло показаться, «смягчающих» обстоятельствах, наставник послушников на какое-то время закроет глаза на мнения молодого философа. Подобному решению также будет способствовать умение Бруно грамотно обходиться даже с самыми грубыми, с точки зрения церкви, обвинениями в сторону религии. Помогала мнемоника, с помощью которой Джордано мог выстроить свои умозаключения так, что даже при явной «ереси» зацепиться было практически не за что. Образы и понятия в голове Бруно выстраивали такие замысловатые картины, что головы монахов, вскипавшие и чадящие паром сквозь ноздри, не могли до конца раскусить рождение новой космологии, новой философии, выстроенной, как кажется, на всё том же изъезженном компосте незамысловатых религиозных догм.

И всегда тысячи вопросов возникают к тому, кто выдаёт в этот мир что-то своё. Зачем? Почему именно так? Но иногда идеи выбирают людей, а не человек выбирает идеи. Иногда мы становимся всего лишь самым удобным сосудом для вливания новой крови в общий кисель человечества. Особенно часто это случается с людьми, которые через собственные практики выходят на перекрёстки Бога и ловят там ту попутную машину до станции Конечной Истины, которая кажется им наиболее удобной и наиболее подходящей. И пусть все теории стоят одна другой — просто нельзя бояться выражать своё мнение, каким бы острым оно не было и как бы сильно не резало мозг, руки и глаза окружающих. И именно в таком — окровавлено-огорошенном состоянии большинство людей только и может принять для себя очередную грань жизни, а попросту говоря — новое мнение, с которым можно быть тысячу раз несогласным, но которое просто невозможно игнорировать в силу уверенности сумасшедшего, с демонической уверенностью несущего свою чисто теоретическую чушь. И Уверенность, как вы понимаете, брала не меньше городов, чем самая отважная Смелость.

И вот восемнадцатилетний монах уже избегает церковных разбирательств, как уж он проскальзывает через тонкое горлышко кувшина для молока. Все свои измышления Бруно выражает в литературной форме — к 28-ми годам он уже выпустит несколько произведений, среди которых «IL Candelajo» и «Ноев Ковчег» — вещи уже не просто богохульные, но в целом «отрицающие». Это произведения о невеждах и религиозных глупцах, откровенных фетишистах. И жанр комедии, в то время зацензуренный рамками и перегруженный клише — лучшее и самое безопасное, что мог использовать мыслитель того времени. Вы хотя бы вспомните «Гаргантюа и Пантагрюэля» чудесного проказника Рабле, умершего, кстати, не так уж и давно — в апреле 1553-го.

Но если бы всё заканчивалось только комедиями... Став монахом, Бруно отказывается быть христианином. Да-да, именно так — многим из вас это будет сложно понять, но именно для этого мы с вами здесь и собрались — для того, чтобы расширять границы и снимать печати из сургуча с самых проверенных проб искристого кровавого вина...

И чем дальше мы погружаемся в сегодняшнюю запутанную историю, тем более неожиданные повороты приобретает наше повествование. И все «официальные» версии смерти Бруно, как могут поручиться многие именитые историки, слишком странны и нелепы. Но рано ещё совершать перескок во время, которое так или иначе наступит. Или сегодня никто не умрёт? И каждый раз заглядывая за ширму прошлого, сложно не согласиться с заявлением о том, что всё прописанное в плане бытия просто реализуется нами, как реализует очередной хитрый рисунок вышивки мастер, сличающий получающийся у него результат со схемой.

Однако вернёмся непосредственно в то время, когда наш герой уже прощается со своим первым пристанищем и отправляется в Рим. На дворе 1576-ой год. В это время в Неаполе на него уже смотрели косо — молодой монах подозревался в злоупотреблении запрещённой литературой того времени, теми книгами, которые опровергают бесспорность догм христианства и следуют несколько дальше, руководствуясь собственными логическими переосмыслениями. Однако до прямого противодействия дело ещё не дошло. Бруно, производивший самое оригинальное впечатление на всех своих собеседников, вскоре начал понимать, что бравировать информацией, которая разрасталась в его голове, отпочковывая одну идею от другой, нужно более обдуманно. Его последний разговор с Монтальчино из Ломбардии привёл к спору о христианстве и схоластике, который вышел за пределы диалога и дошёл до ушей уже не начальника послушников, а самого отца-надзирателя, который в своих суждениях и решениях был куда менее мягок, чем его уполномоченный коллега. Да и Бруно, как полноценному священнику, было бы намного сложнее отвертеться от предъявленных обвинений в свободомыслии и ереси. Именно поэтому Джордано, компрометирующая информация на которого скапливалась как снежный ком, скатывающийся с горы, бежал от неизбежного будущего в Рим, из которого судьба открыла ему путь в Европу, скорее не как философу, но как творцу с новой точкой взгляда на привычные вещи. Настолько новой, что даже свои идеи Бруно воплощал скорее в литературные произведения, нежели в грубые формулы-доказательства своей правоты. Основой для этих будущих произведений, если сильно утрировать, станет синтез литературной формы используемой Луллием с учением Коперника, которое стало скорее не основой, но подспорьем в процессе возведения собственных догм.

И можете забыть всё то, что говорили вам о Бруно в школе: непризнанный учёный революционер не имеет абсолютно ничего общего с тем остроумным философом, который, укрывая свою мысль в сотню образов, словно заправский волшебник плетёт вязь совершенно новых понятий. Никакой открытой ереси, никакого скандала... по началу. Но за словоплётством и понятиями, выраженными в стиле со школы понятного и доступного Луллия, уже скрываются ключевые моменты новой космологии — полная несостоятельность старой веры, научный метод и понятие о множестве миров. Бруно всё чаще говорит: «Особенностью живого ума является то, что ему нужно лишь немного увидеть и услышать для того, чтобы он мог потом долго размышлять и многое понять.» Даже в наше время подобные идеи скорее являются исключением, нежели правилом: вера твердолобым церковникам и абсолютно необоснованные осуждения, со всех сторон стрелой летящие в любой живой эксперимент, иногда ранят на корню и губят самую здравую мысль. А только-то и нужно, что запастись терпением и экспериментировать. В своей комнатушке или в своём сознании — такая ли большая разница? И работа живого ума всегда принесёт живой результат, каким бы спорным, странным или страшным он не был. Ведь нужно помнить, что ни одна в муках рождённая идея никогда не является ложной — сад истин слишком широк и просторен. И плоды его, даже самые причудливые и невообразимые, всё равно имеют свою живую сердцевину, которая питается кровью своего создателя, как паразит, живущий за счёт чужого организма. Такова цена любой безумной идеи и любого безумного начинания.

И прежде, чем занять достойное место в парижском университете, Джордано пройдёт нелёгкий путь странствий и путешествий: Генуя, Ноли, Падуя, Женева, Лион, Тулуза... И везде, где он останавливается, он сразу же резко выбивается из общества своих коллег и сверстников: умный, грамотный, литературно одарённый, прекрасно схватывающий всё на лету монах, с паучьей ловкостью фиксирующий и обрабатывающий все знания, которые только идут к нему. Человек талантливый и презренный, но такой интересный и высоко смотрящий, что сильные мира сего будут строиться в очереди на посещение обычного поэта-изгоя. Будучи в Падуе, Бруно пишет одну из своих первых серьёзных книг — «О знамениях времени». Книга эта, к слову сказать, получит одобрение доминиканцев и будет выпущена, предположительно, под псевдонимом Филипп Бруно. Впрочем, информация о самом существовании этого материала будет довольно расплывчатой — ни одной копии не сохранится, книга затеряется где-то на старых пыльных магазинных полках и в итоге исчезнет без следа. Единственным напоминанием о самом её существовании будет факт того, что Бруно всё-таки остался жив — книга станет источником дохода, который не даст поэту пропасть в нищете во время посещения Падуи.

Вторым ключевым моментом путешествий, конечно же, станет Тулуза. Финальный рывок перед штурмом Парижа, последний, как кажется, шанс инквизиции достать оппонента. Здесь Бруно получает в своё распоряжение кафедру философии и читает лекции. Он принимает участие во множестве научных дискурсов и споров, смысл которых заключался даже не в том, чтобы доказать правоту своей позиции, но в том, чтобы силлогизм был защищён настолько грамотно, что оппоненты просто не знали бы, с какой стороны подобраться к нему. В это время Бруно, вероятнее всего, тоже пишет и анализирует очень много. Ничего не сохранится из времён его тулузского наследия — всё будет потеряно или уничтожено. Но то, что именно здесь Джордано проводил львиную долю своего творческого времени перед штурмом Парижа, не поддаётся никакому сомнению. Единственным вопросом, который будет терзать учёных и историков всех последующих времён — откуда рядовой монах мог осознать вещи, которые в своё время осознаёт Бруно? И это не учение Коперника, отнюдь! Являясь хорошим философским подспорьем, Коперник не шагнул дальше, чем в закоулки мыслей Джордано. Бруно сам достраивает теории бесконечности и безвременья пространства, основываясь на измышлениях Коперника, предполагает, что во вселенной есть множество систем, подобной той, что мы сейчас называем солнечной. И что во вселенной этой тысячи маленьких и больших галактик соседствуют друг с другом, являя картину чистой бесконечности.

Историк Лосев, в своё время, предложил своим коллегам вопрос, от которого те решили отказаться: «Историк должен ясно ответить на вопрос: за что же, в конце концов, сожгли Джордано Бруно?..» И действительно — почему Коперника в расчёт не брали, а Бруно — пожалуйста. И расскажите мне басню про гелиоцентрическую систему, я давно её не слышал! Но дело не в ней. И даже не в теориях мистической трансформации мира. Тогда в чём же?

И насколько нужно быть глупым, чтобы утверждать свою правоту в вопросе веры? Как нужно заблуждаться, чтобы не суметь понять — вера у каждого своя. И человек не верит в то, что видит, а видит то, во что верит. Однако объяснить это достаточно сложно — слишком часто люди путают причины и следствия. А в наше время считать глупое единоверие самым верным путём — нормальное явление. Но ведь дураку понятно, что догма всегда неверна. Что в ней всегда кроется сговор и заказ — будь то любой самый простой договор или Вселенский Собор. Но рассуждать над вещами, над которыми рассуждать запрещено — очень рисковая игра. За неё иногда идут на костёр. За неё НЕПРЕМЕННО идут на костёр. Во все века и все времена. И если вы думаете, что это сложно — стать целью для общественной ненависти, то достаточно просто начать подвергать сомнению поставленные свыше указания или выданную «неоспоримую» информацию. Достаточно оставаться собой и не подавлять собственные мысли, собственные выводы, которые удалось вынести через огонь общественного недоумения и порицания. В этой идее нет никакой революции — всё честно, всё строго, всё безэмоционально.

Помимо мнемоники и законов Луллия, Бруно во время своих встреч со студентами касается тем, мягко скажем, диких тому времени — бесконечность Вселенной, возможность превращения континентов в океаны, по прошествии долгого времени, движение планет вокруг своих светил и возможность сосуществования миллиардов планетарных систем, схожих с нашей. Однако его краткие экскурсы в историю пространства и времени пока что не так сильно увлекают власть имущих, как самое простое и кажущееся таким пошлым, на фоне прочих идей и речей — искусство мнемоники. Так пересеклись дороги Генриха III и Джордано Бруно — сбросившего рясу монаха, навсегда покинувшего стены своей обители. В своём труде «О тенях идей», написанном специально для короля, Бруно много места уделяет общим понятиям и лишь треть — мнемонике, овладеть которой так мечтал Генрих. Достаточно невнимательный монарх не усматривает в книге ничего шокирующего, хотя христианство приравнивается в ней практически к сектантскому верованию, полностью доступному лишь избранным манипулирующим толпой «жрецам».

И вот тот, чей шаг всегда твёрд. Кто уверен в своей правоте, несмотря на косые взгляды со стороны. Вхожий в самые просвещённые заведения Европы человек, общающийся с самыми могущественными особами своего времени. Стопроцентно бесстрашный и, как кажется, преодолевший все возможные преграды и запреты. В 1583-ем — за 17 лет до смерти — Бруно прибывает в Лондон, где находит приют в семье Мишеля-де-Кастельно — противника Католической лиги и сторонника веротерпимости. Мишель является французским послом Генриха III в Англии и не на шутку увлекается идеями бродячего философа. Он предлагает Бруно дом и полное обеспечение. То, чего у странствующего философа не было никогда. Но он здесь не столько ради общения со своим новым знакомым, сколько ради визита в Оксфорд. Да, Бруно выдали рекомендацию в Оксфорд. И когда его пылающая эмоцией фигурка отчаянно жестикулировала в стенах богословских аудиторий, уши слушателей сворачивались в узелки. Бруно рассказывает людям, которых всю жизнь считал оппонентами, о бессмертии души и тела. Тело, с его точки зрения, преобразовывается в иные формы существования — удобряет землю, видоизменяясь, но не исчезает навсегда, душа же — кристаллизуется и рано или поздно, преображаясь, появляется в форме нового тела. Бруно говорит о единой природе душ: моллюски и насекомые, люди и птицы, как он утверждает, имеют одну природу души и ограничены лишь своими физическими возможностями. Философ подкрепляет свои идеи примером о том, что если бы змея превратилась в человека, она бы смогла реагировать, действовать и, по-видимому, мыслить как человек. И это было последней каплей, переполнившей чашу терпения уважаемых господ — никто и никогда не смел нести такую нелепую чушь в более чем важном заведении. Но что толкало человека, опередившего своё время на столетия вперёд, продолжать? Крутить шарманку смыслов и понятий, кидая идеи уже не в лицо необразованной массы, но в лицо серьёзно вооружённым оппонентам? Как можно в строгое и однобокое время оперировать такими понятиями, как полярность, дуализм и причинно-следственные связи? Бог един — это знает каждый идиот! И, пожалуй, исключительно идиот.

С 86-го по 91-ый — Бруно в Германии. Он, опубликовавший уже множество едких трудов, публикует «160 положений против математиков и филофосов своего времени». О Бруно этого периода жизни говорят так: «хороший человек, образованный... но ни во что не верит...». Во Франкфурте он получит письмо из Италии — Джованни Мочениго попала в руки работа Бруно о мнемонике, и тот настоятельно просит философа приехать к нему в гости для проведения индивидуальных занятий. Джордано давно хотел вернуться в Италию. И вот она — возможность!..

Пребывая в доме Мочениго, Бруно успевает также вести преподавательскую деятельность в Падуе и заглядывать в людные места, вступая там в беседы с образованными людьми. Однако с Мочениго — странным скрытным человеком, видевшим в Бруно великого мага — философ просчитался. Джованни не только не усваивал то, что Джордано давал ему прямым текстом, но и искал тайный магический смысл между строк. Он ждал откровений, волшебства, чудес, однако Бруно изощрённо посмеивался над своим недалёким учеником и продолжал излагать ему свои религиозные и философские идеи в виде умозаключений. Между ними проскакивает молния — для них обоих общение становится в тягость: Джордано видит всю тщетность происходящего, Джованни же всё больше видит в своём госте чародея и искусителя, коих стоит отправлять прямо в руки инквизиции, дабы они не смущали ум окружающих и не губили бессмертные души прилежных верующих. Мочениго наводит справки везде, где может отыскать следы Бруно. Когда же философ оповещает своего ученика о том, что он вынужден удалиться обратно во Франкфурт, Мочениго действует незамедлительно — в ту же ночь за Бруно явятся несколько людей, которые без лишних слов заключат его под стражу, а позже доставят в подвалы инквизиции.

Инквизиция тщательно изучала все факты о Бруно, которые только можно было раздобыть. Среди них были известные нам заявления о том, что Земля вращается вокруг Солнца, а Солнце вокруг своей оси, предположения о существовании других обитаемых планет в других планетарных системах, но отдельное внимание инквизиции привлекли к себе идеи о нелогичности распределения монастырских доходов и эксплуатации монастырского имущества. Остальные мысли — более чем смелые — инквизицию, как казалось, беспокоили гораздо меньше. Только через тридцать лет, когда в той же церкви будут судить Галилея, инквизиция станет запрещать книги Коперника и Бруно. Почему? Да потому что в виде глупого недостоверного фарса они имели право на существование. Галилей же подтвердит многие из этих идей экспериментально. И здесь-то церковникам придётся глубоко задуматься...

И чего стоит борьба за свою идею? Идея, как всегда, нейтральна. Но стоит только сделать шаг на эту прелестную траву новых смыслов и понятий, как выделившийся от повреждённых стеблей сок, в мгновение ока станет ядом, обжигающим ступни. Не искать Бога, но видеть Бога вокруг — вот к чему призывал Бруно. Как убеждённый пантеист он видел Бога в зеркале окружающего мира, он не верил в идею бессмертного Творца на Троне Времени, но видел вечность в чашечке цветка. И как говорил тот же Уильям Блейк: «Пожертвуете частностями — что тогда станет с целым?» Бруно частностями жертвовать не собирался. Он воспринимал целое через детали и не видел силы, способной изменить мироустройство. Абсолютно помешанный философ, который не умел воспринимать силу человеческую, потому что право человека на изменение чего-либо всегда подписывается рукой Бога или рукой Природы — как вам будет приятнее это воспринимать. И тот, кто борется с окружающими, борется с собой, просто не соображая, что сам — деталь в общей картине мира. Деталь, не более важная, чем остальные детали... И если вы думаете иначе, значит, вы упали ниже остальных...

Смерти сегодня не будет... Финал прописал себя таким, и я не волен что-то изменять. Я могу только читать то, что мне пишут. Да и споров слишком много — возня с документами по делу Бруно, сомнения в том, что именно он сгорел на костре. Но в биографии, как вы понимаете, важна не биография, а вектор. И я мог бы завершить прямо сейчас, но хотелось бы заострить ваше внимание на одном вопросе — что же за третья сторона такая, о которой я заикнулся в самом начале? Что за стимул, который помогает нам думать и делать то, что мы думаем и делаем? И самые внимательные из вас уже поняли всё из повествования... Или поймут это в ближайшее время. Я же, подобно Джордано Бруно, оставлю эту деталь между строк. И буду издевательски хихикать, если вы позволите. А потом сгорю на ваших глазах на площади Цветов в центре Рима. И какой год за окном? Ах да... Ну конечно же... И я надеюсь, что вы, мои пытливые историки, всё-таки решили для себя, за что сожгли Джордано Бруно. Ведь версий очень, очень много...


Автор: H.L.
Поделиться
К другим постам >>
 
Яндекс.Метрика